Алексей Юрчак
Война в Украине породила обширный анализ, сосредоточенный на геополитической стратегии Путина, постсоветском ресентименте, имперских амбициях и стремлении к многополярному миру.
Эти перспективы важны, но неполны: они почти не рассматривают, что война делает внутри самой России. Война — это разрушительное вторжение в Украину, но также инструмент трансформации российского общества.
Когда быстрая смена политического режима в Украине провалилась, а украинцы отвергли утверждение, что русские и украинцы — один народ, война была переосмыслена: сначала как экзистенциальная борьба за выживание России, а затем как проект нового открытия России как цивилизации.
Переосмысление целей
Поразительная черта российского вторжения в том, что его цели остаются неясными. Когда Путин начал вторжение в феврале 2022 года, он назвал его специальной военной операцией, подчеркнув ограниченный масштаб и объявив две цели: защиту жителей Донбасса и денацификацию Украины. «Денацификация» была непривычным термином. Лавров объяснил ее как устранение «антинародного нацистского режима» в Киеве, чтобы украинцы могли сами определить свое будущее. Затем Путин вновь изменил цель: военная инфраструктура НАТО приближается к российским границам, и у него не остается выбора. Но когда Финляндия и Швеция вступили в НАТО (и это было прямым следствием вторжения), Путин заявил, что России это не касается.
Оправдание снова изменилось, когда появились утверждения о якобы украинских биолабораториях у российских границ, где будто бы разрабатывалось оружие против русских. И снова это якобы не оставляло Путину выбора.
Цели постоянно меняются, а последствия объявляются причинами. Эта цикличность — не путаница. Она устроена так, чтобы сделать вопрос о целях нерелевантным. Смысл войны не в целях, а в эффекте ее продолжения как чего-то данного и неизбежного
В октябре 2022 года на Валдайском клубе модератор прямо спросил Путина: вы и российские чиновники постоянно говорите, что специальная военная операция идет по плану, но общество не понимает, в чем план. Можете ли вы это прояснить?
Путин ответил не прояснением, а новым переосмыслением. Он сказал: когда наши войска продвигались с юга, с севера и в восточной Украине, стало ясно, что люди на исторических территориях Новороссии видят свое будущее вместе с Россией. Как мы могли на это не ответить?
Утверждение было ложным, но оно выявило более важную ретроактивную логику: цель войны появилась только после того, как войска заняли украинскую территорию и столкнулись с местными жителями.
В декабре 2023 года в программе «Итоги года с Владимиром Путиным» зрители задали два вопроса: каковы цели специальной военной операции и изменились ли они? В ответе Путин вернулся к давно забытой денацификации, но не упомянул ни НАТО, ни биолаборатории. Год спустя в той же программе он назвал уже другие цели на год: освободить Курскую область и добиться успехов на линии фронта.
И то, и другое было следствием войны, а не ее причиной. Паттерн ясен: вторжение не основано на последовательной угрозе. Его цели постоянно меняются, а последствия объявляются причинами. Эта цикличность — не путаница. Она устроена так, чтобы сделать вопрос о целях нерелевантным. Смысл войны не в целях, а в эффекте ее продолжения как чего-то данного и неизбежного. То, что воспринимается так, не приглашает к суждению. Оно приглашает к выносливости.
На Валдайском форуме того года Путин дал еще одно объяснение. Несмотря на оккупацию украинской территории, он настаивал: это не территориальный конфликт. Россия — крупнейшая страна мира по территории, и ей не нужно завоевывать дополнительные земли. Конфликт, по его словам, цивилизационный.
Утверждение, что Россия — уникальная цивилизация, имеет глубокие корни, но война сделала его центральным идеологическим стержнем режима. К весне 2023 года новая Концепция внешней политики России официально описала страну как уникальное государство‑цивилизацию. Путин объясняет, что лишь немногие цивилизации являются государствами-цивилизациями, каждая со своим радикально особым путем развития.
Кремлевский журнал «Россия в глобальной политике» писал: если раньше приоритетом России было стать частью «цивилизованного мира», теперь Россия приняла статус государства-цивилизации и подчеркивает свою уникальную идентичность.
Россия долго жила как джинн в бутылке, закупоренной западной фиксацией. Теперь российская цивилизация вырвалась наружу, и ее европейское путешествие, длившееся три века, завершено.
Путин утверждает, что российское государство‑цивилизация — органическое тело, развивавшееся тысячелетиями. В отличие от национальных государств, оно не определяется границами. В цивилизационном смысле, говорит Путин, у России нет границ. Этим телом управляет внутренний цивилизационный код, или цивилизационная ДНК.
Эти квазибиологические термины — не просто метафоры. В этой риторике государство‑цивилизация трактуется как особый биологический вид. Разные государства-цивилизации могут взаимодействовать, но не смешиваться.
Навязывание ценностей одной цивилизации другой грозит цивилизационной смертью. Как говорит Путин, сохранение цивилизационного разнообразия планеты так же важно, как сохранение биоразнообразия.
Эта доктрина институционализируется через государственную программу «ДНК России». Логотип обыгрывает двойную спираль ДНК и двуглавого орла. В 2023 году программа ввела обязательные семинары для преподавателей и университетские курсы. Академический руководитель программы Андрей Полосин выделяет два ключевых элемента цивилизационного кода России: жертвенность и служение Отечеству. Александр Харичев, руководитель президентского управления по мониторингу социальных процессов, в статье «Кто мы?» утверждает, что жертвенность имеет приоритет над всеми другими ценностями, включая индивидуальную жизнь.
Жизнь принадлежит государству
Акцент на жертве оформлен не в религиозных, а в квазибиологических терминах. Индивидуальная жизнь подчинена цивилизационному телу, как биологическая клетка — организму. Владимир Соловьев, ведущий государственный пропагандист, сформулировал это так: жизнь сильно переоценена. Зачем бояться неизбежного? Сама по себе жизнь не имеет ценности. Жить стоит только ради того, за что можно умереть.
Путин обезличивает смерть, размывая границу между политически произведенной смертью и естественной смертностью, и дистанцирует себя и государство от ответственности
Эта жертвенная логика особенно ясно проявилась на встрече Путина с матерями погибших на фронте солдат. Отвечая одной из них, Путин сказал следующее:
«...Конечно, это огромная трагедия. Но знаете, что приходит мне в голову? Около 30 тысяч человек ежегодно погибают в ДТП, и примерно столько же — от алкоголя. Так бывает. Мы все смертны, все под Богом, и однажды уйдем. Вопрос в том, как человек жил. Некоторые будто и не жили — умерли от водки или еще от чего-то, и их просто нет. А ваш сын жил. Понимаете? Его цель была исполнена. Значит, он ушел не зря. Его жизнь оказалась осмысленной. Она достигла результата...»
После ритуального соболезнования Путин обезличивает смерть, размывая границу между политически произведенной смертью и естественной смертностью, и дистанцирует себя и государство от ответственности.
Затем он различает бессмысленную и осмысленную смерть. Те, кто погибает в аварии или от алкоголя, исчезают незаметно. А сын, погибший в путинской войне, не ушел напрасно: его смерть «достигла результата» и «исполнила цель». Но Путин не уточняет ни результат, ни цель.
Тревожный посыл состоит в том, что отдать жизнь государству — осмысленно само по себе, без цели и без необходимости оправдания. Почему жертва, лишенная цели, стала привилегированным каналом производства смысла и принадлежности в путинской России? Чтобы ответить, я обращаюсь к французскому философу Жоржу Батаю. В своей теории жертвы Батай опирается на классическую антропологию и показывает, как жертва может становиться значимой сама по себе, независимо от цели.
В книге «Жертвоприношение: его природа и функции» Анри Юбер и Марсель Мосс выделили три позиции: жертвователь, который санкционирует приношение; жертва, которая уничтожается; и община, которая становится свидетелем акта. Осмысленной жертву делает не уничтожение ради цели, а сама постановка ритуала.
Батай сохраняет эту триадическую структуру, но расширяет ее политическое значение. Он определяет жертву как бесцельную трату: разрушение, значимое именно потому, что оно не служит никакой пользе. Подвергая жизнь смерти без цели, жертва переносит ее в зону сакрального, за пределы рационального расчета. В этой сакральной зоне конституируется суверенная власть.
Суверен, по Батаю, не тот, кто максимизирует результаты, а тот, кто может санкционировать смерть и разрушение без необходимости цели и оправдания. Суверенитет не просто выражается через жертву — он ею конституируется.
Прежде чем применить это к путинской системе, нужно прояснить связь между культивированием и разрушением жизни, между биовластью и тем, что я называю жертвенным суверенитетом. Биовласть описывает управление, организованное вокруг оптимизации жизни. На первый взгляд путинская система может казаться полной противоположностью — системой, которая растрачивает и уничтожает жизнь.
На деле связь сложнее. Государство много вкладывает в культивирование жизни: материнский капитал, поощрение рождаемости, льготы для детей контрактников и ветеранов, программы вроде «ДНК России». Это узнаваемые биополитические механизмы. Но отношение власти здесь другое.
Сардоническая фраза «бабы новых нарожают» схватывает одновременную заботу государства о жизни и его безразличие к ней
У французского философа, историка и теоретика культуры Мишеля Фуко биовласть частично вытесняет суверенную власть. В путинской системе, напротив, суверенная власть не отступает. Она захватывает и подчиняет биовласть, перенаправляя ее к своим целям. Биовласть оказывается вложена в структуры жертвенного суверенитета. Жизнь культивируется не как самоцель, а как средство. Она оптимизируется на уровне воспроизводства, чтобы быть принесенной в жертву на уровне суверенной власти.
Как говорит сардоническая фраза: «бабы новых нарожают». Она схватывает одновременную заботу государства о жизни и его безразличие к ней.
Путинскую систему иногда описывают как некрополитику в смысле философа и политического теоретика Ашиля Мбембе — конфигурацию, в которой смерть действует как технология управления. Но она отличается от некрополитики.
Во‑первых, Мбембе связывает смерть с ясными политическими целями, тогда как путинская война не закреплена за стабильной целью. Во‑вторых, у Мбембе воздействие смерти работает через исключение: население делится на тех, кого считают людьми, и тех, кто выброшен за пределы человеческого и потому может быть убит. В путинской системе подверженность смерти оформляется как включение в цивилизационный дом, как высший знак принадлежности.
Поэтому ни Батай, ни Мбембе по отдельности не достаточны. Батай дает логику бесцельной жертвы, но не современный аппарат, который поддерживает ее в масштабе. Мбембе дает смерть как технологию власти, но через исключение, тогда как путинская система работает через включение.
Экономическое отчаяние и контракт
Эту специфическую конфигурацию власти я называю жертвенным суверенитетом. Это форма власти, при которой бесцельная жертва в массовом масштабе становится организующим принципом управления. Здесь подверженность смерти — не исключение, а включение: высшее доказательство цивилизационной принадлежности.
Умирать и убивать ради цивилизации — или быть втянутым в ее жертвенную логику в тылу — становится осмысленным само по себе.
Эта логика распространяется и на инакомыслие. В цивилизационной рамке оппозиция государству понимается не как политическая позиция или преступление, а как предательство собственной природы. Путин называет оппозицию «неестественной» и «отвратительной». Поэтому даже минимальные акты несогласия — значок «Нет войне», критический комментарий, лайк под критическим постом — преследуются по статьям об «оправдании терроризма» или «дискредитации армии» с наказаниями от 7 до 15 лет.
Речь не о контроле мнений, а о поддержании «здорового цивилизационного организма». Здесь воспроизводится триадическая структура жертвы: Путин выступает как жертвователь, солдаты и гражданские — как жертвы, общество — как свидетель и участник.
Система постоянно поглощает и заменяет десятки тысяч жизней как часть своего обычного функционирования
Жертвенный суверенитет — технология управления, институционализированная через современный государственный аппарат. Нигде это не видно так ясно, как в системе военных контрактов, через которую российское государство поддерживает потери на фронте. К марту 2026 года, по оценкам, российские военные потери убитыми составили 300–350 тысяч (украинские — около 165 тысяч) солдат. Чтобы поддерживать потери такого масштаба без общенациональной мобилизации, государство разработало систему контрактов гражданских с Министерством обороны. Каждый регион получает квоту из центра. Вербовщики получают бонусы за каждый контракт.
Большинство контрактников — из уязвимых групп и депрессивных регионов. Многим за 40, а сейчас растет число тех, кому за 60.
Закон 2022 года позволил заключенным идти на войну в обмен на амнистию, а закон 2023 года распространил это на подследственных. Молодых срочников принуждают подписывать контракты под ложные обещания, что они останутся в тылу. Но на фронте многие попадают в лобовые штурмы.
Контрактники — самая большая, наименее обученная и наиболее уязвимая к гибели группа. Около 20 процентов контрактников погибают в течение года. Система постоянно поглощает и заменяет десятки тысяч жизней как часть своего обычного функционирования.
При этом большинство мужчин подписывают контракты формально добровольно, под влиянием чрезвычайно высоких выплат. В феврале 2026 года единовременный бонус за контракт в Петербурге достиг 4 миллионов рублей, около 50 тысяч долларов. С зарплатой и боевыми выплатами годовой доход мог достигать 7–8 миллионов рублей. Контрактникам также списывают кредитные долги. Если контрактник погибает, его семья получает 10–15 миллионов рублей компенсации. Эти суммы намного выше всего, что такие мужчины могут заработать в гражданской жизни.
В 2024 году контракты подписали более 400 тысяч мужчин, в 2025 году число было сопоставимо. Государственная пропаганда одновременно представляет контракт как выгодную работу, мужскую самореализацию и жертвенный долг. На билбордах: «Победа будет за нами. Спеши получить все льготы и выплаты. Зарплата — 210 тысяч. Стань героем. Компенсация до 10 миллионов».
«Будь достоин великих предков» — рядом с обещанием выплат. «Хочешь зарабатывать как настоящий мужчина? Служба по контракту — способ обеспечить семью, расплатиться с долгами и закрыть кредиты». Эти послания создают субъекта, чья жизнь обретает смысл и достоинство.
Первая рамка представляет войну как финансовую сделку. Мужчине предлагается сделать выгодный выбор: продать свою жизнь по высокой цене. Государство покупает не труд, а готовность умереть и убивать в войне, чьи цели и оправдания остаются непрозрачными. Вторая рамка описывает участие через героическую идентичность и семью. Мужчины воюют не против чего-то, а за что-то: не против конкретной угрозы, а за семью и детей. В обеих рамках буквальный смысл войны скрыт. Кто враг? Что считается победой? Не уточняется. Жизнь становится осмысленной, героической, моральной и ценной через жертву как таковую: убивать и быть убитым без ясного оправдания.
Важно услышать, как сами контрактники описывают решения. В 2024 году журналисты независимого издания «Верстка» поговорили с десятками мужчин в московских пунктах набора. Один мужчина сказал: «Я свое пожил, но на эти деньги смогу купить сыну квартиру. Убьют — так тому и быть». Другой подписал контракт, потому что трое его товарищей уже погибли. На вопрос, справедлива ли война, он ответил: «Какая война может быть справедливой? Если бы мы защищали границы — может быть. Но мы пошли на чужую территорию». Третий подписал контракт в память о сыне, который после фронта покончил с собой. Кладовщик хотел обеспечить детей. Директору завода нужны были деньги на операцию отцу. Сборщик сказал: «Война — политическое решение, не мне решать. Может, справедливая, может, нет. Но зарплаты низкие. Если бы я зарабатывал 200 тысяч рублей, я бы не пошел».
Когда журналисты вернулись в центры в феврале 2026 года, ответы изменились еще сильнее. Молодой человек из деревни в Свердловской области, без работы больше года, на вопрос, о чем война, сказал, что не знает. «Ты не знаешь, о чем она, но готов рисковать жизнью?» — «Да». Каменщик из Нижегородской области назвал вторжение несправедливым. На вопрос, почему он идет на несправедливую войну, он ответил: «Не знаю. Хочу быть патриотом».
Это показывает больше, чем экономическое отчаяние. Когда человек называет войну несправедливой, но говорит, что хочет быть патриотом, это не противоречие. Эти фразы относятся к разным регистрам. Патриотизм становится причиной подписать контракт, но не обязательно причиной поддерживать войну. Эти причины укоренены в отношениях, обязательствах, любви и желании принадлежать. Они отражают фаталистическое смирение: «я свое пожил», «убьют — так тому и быть». Государство стремится создать субъекта, который соглашается умирать и убивать, не зная зачем. Это жертвенный суверенитет на практике.
Тело двойной эксплуатации
Подписывая контракт, человек не проявляет власть, а сдается ей, предлагая жизнь войне, цель которой невозможно назвать. Государство не просто вербует: оно создает условия отчаяния, долга, утраты, горя и желания принадлежать, а затем превращает их в топливо для жертвы.
На фронте контрактники сталкиваются с хищнической параллельной экономикой: офицеры часто вымогают часть контрактных выплат. Отказ платить может привести к отправке в самые опасные штурмы. Смерти часто не регистрируют, чтобы офицеры могли продолжать получать выплаты.
Когда жертва оторвана от цели, она больше не требует подотчетности. Тело становится местом двойной эксплуатации: сначала жизни, затем материальных ресурсов.
Логика жертвенного суверенитета спускается по иерархии вниз. Это не коррупция, а логическое продолжение системы. Как думать об этих людях этически? Нельзя игнорировать, что они идут на войну, где будут убивать украинских солдат и гражданских и участвовать в оккупации. Их ответственность реальна, и ее нельзя оправдать. Но фокусировка только на индивидуальной ответственности рискует скрыть главное: моральное суждение предполагает свободу.
В условиях бедности, страха наказания, ограниченной информации и пропаганды пространство суждения сужается, хотя не закрывается полностью.
Контрактник несет личную ответственность за насилие. А политическая ответственность распространяется на режим, сконструировавший условия его решения. Эти решения, как бы ошибочны они ни были, остаются внутри моральной вселенной заботы, долга перед мертвыми, любви к стране и поиска достоинства. Когда они говорят: «Война — политическое решение, не мне решать», — они выражают не нигилизм, а делегируют политическое суждение суверену. Это позволяет сохранить другие формы смысла, связанные с семьей, работой и принадлежностью.
Это напоминает то, что я раньше описывал как жизнь рядом с системой или внутри и вне системы: люди обитают в формальных структурах государства, но не полностью с ними отождествляются. Режим добился не уничтожения этической агентности, а ее реорганизации.
Распространенный нарратив о соучастии — вопрос «почему россияне просто не откажутся?» — совершенно упускает эту реорганизацию. Он предполагает субъекта, чьи моральные убеждения основаны на свободном выборе. Жертвенный суверенитет использует другого субъекта: того, чья этическая жизнь остается подлинной, но чье поле действия настолько сужено государством, что для многих эти ценности могут выразиться только через военный контракт. Эти решения не только индивидуальны и не только навязаны сверху. Они социальны: распространяются через нормы, привычки и усилия людей сохранить жизнь на расстоянии от войны.
Как жить с войной
Как же война проживается внутри России? И можно ли отсутствие массовых протестов считать поддержкой?
Утверждения о широкой поддержке часто подкрепляют опросами. Но в этом контексте данные опросов не фиксируют того, что якобы фиксируют. Даже строгая социологическая организация не может избежать факта, что дискурс сформирован властью страха. Уже слово «война» криминализовано и не может использоваться в вопросах. Но дело не только в одном слове, а во всем дискурсивном поле.
Отсутствие массовых протестов не обязательно означает поддержку. Скорее оно показывает успех системы: несогласие стало слишком дорогим, а война — как бы неизбежное условие существования
Как писал канадский философ Чарльз Тейлор, ситуация опроса предполагает субъекта — bounded self, «ограниченное я», — со стабильными установками, которые можно извлечь вопросом. Но речь так не работает. Речь не просто сообщает внутренние состояния. Она позиционирует говорящих в социальном и моральном поле. Когда респондент поддерживает армию, это может выражать заботу о родственнике, попытку снизить риск, желание сохранить достоинство, не выбиваться из ряда или делегировать суждение государству. Поэтому опросы выявляют кажущийся парадокс: большинство заявляет, что поддерживает войну, и одновременно большинство хочет ее окончания. Это не противоречивые позиции. Это ситуативные речевые акты, ориентированные на разные социальные регистры. Отсутствие массовых протестов тоже не обязательно означает поддержку. Скорее оно показывает успех системы: несогласие стало слишком дорогим, политические цели непрозрачны, а война — как бы неизбежное условие существования. Более глубокая проблема выходит за пределы опросов.
Как утверждал британский академик и географ Найджел Трифт, репрезентативные исследования видят людей как стабильные объекты с убеждениями. Они упускают, что люди находятся в постоянном становлении. Опрос фиксирует, что люди говорят в данный момент, но не то, на что они способны при иных условиях.
Чтобы понять, как россияне живут с войной, нужно обратиться к этнографии. С 2022 года Public Sociology Lab, или PS Lab, ведет полевое исследование в разных регионах. В первые недели после вторжения они обнаружили шок, неверие, затем дезориентацию и депрессию. Ранние выражения оппозиции быстро подавили уголовными мерами. Подлинная низовая мобилизация в поддержку войны была редкой с самого начала. За три года общество становилось скорее деполитизированным, чем мобилизованным. В безопасных контекстах люди часто говорят: «пусть сами воюют в свою войну». Но при обсуждении геополитики или санкций те же люди могут перейти в патриотический регистр и сказать, что Россия должна защищаться. Эти переключения — не противоречия, а реакции на неопределенность и попытку сохранить нормальную жизнь при авторитаризме. Расширилось и военное волонтерство: сбор вещей, плетение маскировочных сетей. Это часто считают массовой мобилизацией в поддержку войны. Но этнографы, сами участвовавшие в этих активностях, сообщают: мотивы в основном локальные и личные — помочь родственникам выжить, справиться с утратой, поддержать социальные связи. Патриотической риторики мало, ее часто избегают. В повседневных разговорах Украина, включая оккупированные территории, называется отдельной страной со своей культурной и языковой идентичностью. То, что документирует PS Lab, — не прямое соучастие, не ясная поддержка и не явная оппозиция, а деполитизация. Деполитизация сама по себе — форма жертвы: не физической жизни, а политической агентности, моральной ясности и публичного участия. Это способ жить рядом с войной, которую невозможно остановить: выполнять требуемые жесты, но удерживать внутреннюю дистанцию. Это создает пространство для формы политики, которую я называю атмосферой.
Латентная политика
Доктрина государства-цивилизации требует не только послушания, но и аффективной идентификации. Но анализ показывает не идентификацию, а фрагментацию, деморализацию и отстранение. В разрыве между провозглашенным единством и проживаемой фрагментацией в России формируется другой тип политики. Эта политика не артикулирована и не организована. Она существует как разделяемая чувствительность дистанции и отказа. Понятие, лучше всего схватывающее это состояние, я называю атмосферой, опираясь на немецкого философа Гернота Бёме и работы в антропологии и культурной географии. Атмосфера — не чувство внутри индивидов и не свойство вещей, не социальное движение и не идеология. Это общее качество аффекта, возникающее между телами и окружением: рассеянное состояние, где чувство коллективности появляется до того, как оно артикулировано, организовано или названо.
Пример: в 2025 году 18‑летняя музыкантка Диана Логинова, выступавшая под именем Наоко, регулярно играла на улицах Петербурга с гитаристом и барабанщиком, исполняя каверы на песни российских музыкантов, некоторые из которых ассоциировались с политической оппозицией. Прохожие — в основном молодые, но не только — останавливались. Спонтанно собирались толпы, иногда до сотни человек. Многие подпевали, двигались в ритм и узнавали друг в друге нечто неожиданное: не организованный коллектив, а общую чувствительность.
Музыканты не называли выступления политическими, чтобы не дать повод для преследования. Но и государство не называло собрания протестом, потому что это означало бы признать, что под поверхностью существует спонтанная оппозиция войне
Это можно назвать атмосферной сонастройкой: тела входят в аффективную синхронию без предварительной организации, на короткое время делая общую чувствительность коллективно ощутимой. Видео этих собраний широко разошлись в сети. В октябре 2025 года Наоко и музыкантов арестовали. Власти сослались на две песни. Первая — «Солдат и поэт» Монеточки — обращается к солдату на неназванной войне: «Ты солдат. И на какой бы ты ни бился войне — прости, я буду на другой стороне». Отсылка была очевидной, хотя прямо не называлась. Вторая — «Кооператив «Лебединое озеро» Noize MC — содержит строку: «Я хочу смотреть балет, пусть танцуют лебеди». Для российской аудитории это считывается мгновенно: «Лебединое озеро» транслировали во время советских политических кризисов и путча 1991 года. Желать танца лебедей — значит намекать на конец режима. В обеих песнях политический смысл передается через эвфемизм — узнаваемый, но формально отрицаемый. Выступление и подпевание действовали не столько через заявление, сколько через аффект, вызывая разделяемое чувство, которое нельзя было высказать открыто. Организовать преследование за такие события сложно: чиновники хотят выглядеть законно. Поэтому обвинение изменили с «дискредитации армии» на «организацию несанкционированного массового мероприятия», якобы мешавшего пешеходам.
Защита ответила, что собрания были спонтанными. Музыканты не называли выступления политическими, чтобы не дать повод для преследования. Но и государство не называло собрания протестом, потому что это означало бы признать: под поверхностью существует спонтанная оппозиция войне. Государство боялось пространства, где люди узнавали, что другие чувствуют похожее.
Скептик спросит: может ли одна уличная музыкантка сказать нам что-то большее, чем о себе? Нужно различать два анализа. Один ищет репрезентативные установки, уже видимые и артикулируемые. Другой фокусируется на симптомах: моментах, когда скрытые процессы становятся ощутимыми. Как говорит Найджел Трифт, репрезентативные модели упускают то, что еще только возникает и остается латентным до появления условий. Важно не только то, что люди говорят о себе, но и то, на что они способны. Такие подходы не зафиксировали условия, сделавшие возможным распад СССР. Поэтому он казался внезапным: эти условия были латентными и невидимыми для анализа, сосредоточенного на организованной оппозиции.
События вокруг Наоко показывают не то, что россияне говорят в опросах, а то, на что обычные люди могут стать способны при определенных условиях. Не устойчивое мнение, а возникающую способность. Симптом не говорит, какая часть тела больна, но показывает, что под поверхностью что-то происходит. Спонтанные атмосферные сонастройки — симптомы политической способности, выходящей за пределы деполитизированного отстранения. К ним не стоит относиться как к несерьезным, симптомы не возникают из ничего. Они конденсируют рассеянное состояние, которое уже присутствует, но еще не видно и не названо.
Чтобы незнакомцы спонтанно узнавали что-то друг в друге и входили в аффективный резонанс, уже должна существовать разделяемая чувствительность. Важна повторяемость симптомов.
Похожие аффективные реакции возникают в разных местах без организации. Они видны и в других материалах: контрактники называют войну несправедливой, но подписывают контракт; волонтеры помогают фронту, но избегают патриотического языка.
Режим добился производства тел, доступных для жертвы, и жестов согласия, но не создал полной идентификации с жертвенной логикой как проживаемой моральной ориентацией
Противоречивые высказывания и переключения регистров речи, описанные PS Lab, не указывают на организованную политическую мобилизацию, но указывают на латентную политическую жизнь — на то, к чему люди уже способны, когда условия изменятся. Режим жертвенного суверенитета — форма авторитарного управления. Его отличает не только то, что он использует подверженность смерти как технологию власти, но и то, что делает это в форме бесцельной жертвы, превращая смерть в высшее доказательство цивилизационной принадлежности. И все же система создает не только подчинение и деполитизацию, но и условия для латентной политической жизни.
Режим добился производства тел, доступных для жертвы, и жестов согласия, но не создал полной идентификации с жертвенной логикой как проживаемой моральной ориентацией.
В результате общество живет рядом со своей политической жизнью — не полностью внутри и не полностью вне целей государства.
Позднесоветский опыт показывает, что такие условия могут долго создавать видимость стабильности, но политический разрыв не всегда требует предварительной массовой мобилизации. Достаточно условий, при которых возникающая политическая способность кристаллизуется и становится публично видимой. Тогда то, что казалось пассивностью или измерялось опросами как поддержка, может оказаться накопленным политическим потенциалом. И то, что казалось стабильностью, может оказаться лишь интервалом перед быстрым обвалом.
Справка
Алексей Юрчак — профессор антропологии Калифорнийского университета в Беркли. Является также аффилированным преподавателем кафедры славянских языков и литератур.
Родился и вырос в советском Ленинграде, получил образование физика, затем переехал в США и защитил PhD по культурной антропологии в Университете Дьюка. Автор отмеченной наградами книги «Это было навсегда, пока не кончилось: последнее советское поколение» (Princeton University Press, 2005). Готовящаяся к выходу книга «Суверенное тело» (Sovereign Flesh) посвящена научной, политической и эстетической истории тела Ленина. Он также работает над циклом статей по политической антропологии, посвященных основам путинского режима и его войны.
Видеоверсия
Фото: bookamaro.com, AP, Andriy Andriyenko.